призрак

Не хлебом единым... Записки нетрезвого очевидца

Previous Entry Share Next Entry
Легенда о Летучем Голландце (северный вариант)
призрак
prizrak777
1258285858_big

Так вот, этот парень пришел на флот еще в то время, когда сельдяные
экспедиции бывали по полугоду, и залавливали рыбаки по тысяче тонн, по
восемьсот в самый худой рейс, а приносили домой по тридцать пять, по сорок
тысяч старыми. Может быть, селедки тогда в Атлантике было побольше, а может
быть, столько же ее и было, да она еще не научилась мимо сетки ходить. Я вам
скажу, само время было легендарное. Тогда на всем косогоре от причала до
"Арктики" стояло двадцать девять забегаловок, стоячих и сидячих, а тридцатой
была сама "Арктика", но до нее, конечно, редкие добирались. Тут-то и
"выкристаллизовывалась стойкая когорта", как говорил наш старпом, из
Волоколамска, и ей, конечно, весь почет доставался и все уважение гвардейцев
пищеблока. Шла эта когорта, не сняв роканов*, в сапогах полуболотных, в
касках-зюйдвестках**, чуть только окатывали себя шлангами, а все-таки ей
скатерки постилали крахмальные, и "Арктика" не закрывалась до тех пор,
покуда последнего посетителя двое предпоследних не уносили на руках. Потому
что все понимали - что такое полгода без берега! Этого только Граков не
понимал, из отдела добычи, он тогда на всех собраниях призывы кидал:
"Рыбаки! Возьмем перед родиной обязательство - год без захода в порт!.."
Рыбаки - то есть кепы, старпомы и "деды" - слушали и помалкивали. Родину
любили, план уважали, но и с ума тоже не хотелось сходить. Да, Граков,
наверное, на то и не рассчитывал - было бы слово сказано.

-------------------------------------
* Рокан - прорезиненная куртка.
** Зюйдвестка - рыбацкая шапка с полями.

Но я не про Гракова, я про Летучего Голландца. Ладно, его оформили
вторым классом, вытолкнули в рейс, а там, как бывает, кого списали "из-за
среднего уха"* или кто-нибудь опоздал к отходу, и этого салагу переоформили
в первый. Потому что он сразу притерся и пошел вкалывать, как будто для
этого и родился. Правда, когда штормило, ему плохо делалось, он в койке
лежал зеленый, а все-таки, когда звали на палубу, выходил первым и держался
других не хуже. Но в ту экспедицию штормы были не частые явления, а вот рыба
хорошо заловилась, пустыря ни разу не дергали, а все больше по триста, по
четыреста бочек набирали в день. И вот - полгода прошло, как одна трудовая
неделя, от гудка до гудка, и радист получает визу - можно сниматься с
промысла. Тогда он, конечно, вылетает из рубки пулей и орет, как чокнутый:
"Ребята, в порт!" - и рулевой, без команды, тут же кладет штурвал круто на
борт, делает циркуляцию и держит, собака, восемьдесят три градуса по
ниточке, как никогда не держал. А машина уже врублена на все пять тыщ
оборотиков, она чуть не докрасна раскалена, плюется горелым маслом, сейчас
развалится... А полгоря, если и развалится, по инерции долетим! И парус,
конечно, поднят на фоке-мачте, и Гольфстрим подгоняет - лишь бы свой залив
сгоряча не проскочили. Вот они уже прошли Лофотены, вот и обогнули Нордкап,
вот и Кильдин-остров - кому видится, кому не видится. А встречным курсом,
конечно, идут на промысел другие траулеры и приветствуют счастливчиков
гудками и флагами.

--------------------------------
* Имеется в виду морская болезнь.

И вот тут, значит, этот самый Голландец поднимается на "голубятник",
подходит к капитану. "Просемафорьте, пожалуйста, встречному - не нужен ли
матрос?" Я себе представляю этого кепа - у него, наверное, шары на лоб
вылезли. "А тебе-то зачем? Не хочешь ли обратно на промысел?" - "Вот именно,
хочу обратно". - "Нет, - кеп говорит, - я тебя слышу или не слышу? Или,
может, я сдурел?" Голландец ему улыбнулся вежливо: "Просемафорьте,
пожалуйста, а то они пройдут".

Ну что - просемафорили. Нужен матрос. "Прекрасно, - Голландец говорит,
- значит, я пересяду. Пускай плотик пришлют". - "Погоди, - говорит кеп, -
плотик мы тебе и сами спустить можем. Но ты сначала сходи к кандею, пусть он
тебя накормит, а потом покури подольше, а за это время крепко подумай. Они
подождут - не в порт же шлепают". - "Зачем же? Я об этом полгода думал". -
"Давай вместе еще подумаем. Завтра приходим. Берешь аванс - сколько душа
просит. Сидишь в "Арктике". Женщины тебя любят и целуют. Выбираешь самую
лучшую и едешь с ней в Крым. Или - на Кавказ. Представляешь?" - "Очень даже.
Прикажите, чтоб плотик быстрей смайнали".

Ему тогда спускают плотик, он забирает чемоданчик и спрыгивает, не
мешкая. Вся команда его отговаривала, а он и не возражал, только улыбался.
Пароход отошел от него, подошел встречный и принял его на борт. На прощанье
он помахал своим бичам и тут же к другим ушел в кубрик. И плавал с ними еще
полгода, тряс сети, бочки катал, выгружал на плавбазах. Другие к концу рейса
уже одуревали, а он всю дорогу оставался таким же спокойным и ясным. Притом,
рассказывали еще, кто с ним плавал, что писем он ни разу ниоткуда не
получал, и радиограммы ему не приходили, и сам он никому не писал. А все
время после работы лежал в койке и читал газеты да изредка, задернув
занавеску, пописывал карандашиком у себя в блокнотике. Однажды подсмотрели,
без этого не обходится, - там какая-то цифирь была и ни одного слова. Но
вообще-то никакой придури за ним не водилось, и был он всем свой, только
всем на удивление - вот ведь, кит его проглоти, плавает человек два рейса, и
ему хоть бы хны. Но главное-то, никто себе в голову не забрал, что еще
дальше будет. Когда завернули за Нордкап, он опять подошел к капитану:

"Просемафорьте, пожалуйста, встречному - не нужен ли матрос?"
И так он это пять раз проделывал. Два с половиною года проплавал, не
ступая на берег, только видя его за двадцать две мили, - но это ведь и не
берег, это мираж. Уже на всех траулерах знали про этого Летучего Голландца,
и половина портовых бичей подсчитывала, сколько же он загребет, да всякий
раз со счета сбивались. Потому что за каждую новую экспедицию ему набегали
какие-то там проценты и сверхпроценты - длительные, прогрессивные, полярные
и Бог еще знает какие, - и на круг выходило раза в полтора больше, чем в
предыдущую. В последнем рейсе он уже втрое против кепа имел, а подсчитали,
что, если он в шестой раз пойдет, он половину всей зарплаты экипажа возьмет,
это уже тюлькиной конторе не выгодно! Да, но как ему запретишь? Он такой
матрос был, что его не спишешь, и он ведь в своем праве - не чужое берет,
горбом заколачивает. Уже, я так думаю, самому Гракову икалось - до чего его
проповедь бича довела! И как прикажете стоп давать?

Но отыскались умные головы. Дали шифровку капитану: "По возвращении в
порт - чтоб не было встречных!" А встречные тоже были предупреждены - чтоб
двигались мористей. За Нордкапом этот Летучий Голландец все время торчал на
палубе, - кому-то он вроде бы признался, что хочет в шестой раз пойти, чтоб
было три года для ровного счету, - но встречных не было. Все они шли за
горизонтом, и дымка не видать. Тогда он сошел в кубрик, достал свою цифирь и
подвел черту. Не вышло у него в шестой рейс пойти без перерыва, а с
перерывом - ему невыгодно, опять начни со ста процентов. Вот он и подвел
черту.
На причал огромная толпища сбежалась - на него посмотреть. Думали,
сойдет образина, бородища до самых глаз, а глаза не людские. А он сошел -
ясный, спокойный, и улыбался - глядя на землю, на камешки, на щепки там или
мазутные пятна, от которых дуреешь, когда возвращаешься. И сразу стопы свои
направил в кассу. Однако и двух шагов не прошел - свалился, застонал от
боли. Вы, наверное, знаете - какие-то мускулы в ногах слабеют, когда долго
не ходишь по твердой земле, без качки, - так вот, он первые метров двести
едва на карачках не полз, отдыхал у каждого столба. И вся толпища шла за ним
и молчала. А когда он дополз, в кассе и денег таких не оказалось, какие он
заработал. Представляете - что такое касса сельдяного флота! Так вот, там не
оказалось. Пришлось к нему приставить двоих милицейских, они ему наняли
такси и отвезли в банк. Милицейские потом рассказывали, что все пачки у него
едва поместились в чемодане, и он оттуда выкидывал в урну сорочки, носки,
свитера, белье. Моряки, из его экипажа, ожидали при входе - посидеть с ним в
"Арктике", отметить прибытие. Он к ним не вышел, сидел в банке до закрытия,
с чемоданом под боком. Не знаю - чего он боялся, никто б его и без милиции
не тронул. Ведь он же стал легендой, кто ж осмелится испортить легенду! А
может, он просто устал до смерти - и покуда плавал, и когда шел от причала.
Та же милиция купила ему билет на "Полярную стрелу", посадила в вагон.
Больше из наших его никто не видел. И не встречался он в других местах.
Вдруг как-то обнаружилось, что он ни одному человеку не сказал - откуда он,
где живет.

Только слава осталась. К ней потом все больше прибавлялось легенд. Кто
говорит - он четыре года плавал, кто - пять. Но я вам говорю - два с
половиной, а я это знаю от тех, кто был с ним в последнем рейсе. Портовые-то
сколько хотите прибавят, а для моряков и год - это слишком много. Вам
расскажут - он был горилла, якорь мог выбрать заместо брашпиля, и зубы у
него все были стальные, на спор комбинированные тросы - пенька-железо -
перегрызал. Но это уже такая туфта, что и спорить не о чем. А если вы
возьмете старую подшивку - там писали о нем, когда он остался на второй
рейс, - увидите его фото: самый средний он, слегка кососкулый, с белесым
чубчиком, с прозрачными глазами.
Если подумать, ведь он эти деньги все равно что в тюряге отсидел, а
ради чего? Если из-за женщины, кто бы его ждал так долго? А если и ждала
какая-нибудь, то писала бы ему, - а ему никто не писал, ни одна душа. Может,
он себе дом хотел отгрохать, со всем хозяйством - и это можно выколотить, и
не такой ценой. Если быть таким, как он. А он, конечно, был из другого
теста. Его бы на все хватило. Я вот часто думал о нем, и никак его не
постигну. Но одно я знаю - мне таким не быть, это точно. Вот и вся сказочка.


Георгий Владимов
Три минуты молчания

Стоишь на берегу
И чувствуешь соленый запах ветра,
Что веет с моря,
И губы жжет подруги поцелуй,
Пропитанный слезой.
(с)

Tags:

?

Log in